ИННОВАЦИИ
Управление климатом станет глобальным бизнесом
Александр Родин, планетолог, климатолог, создатель бортовой научной аппаратуры, исполнительный директор Научно-технического центра мониторинга окружающей среды и экологии МФТИ рассказал об ИК-спектрометре с рекордными параметрами, о создании комплекса ледовой разведки в Арктике, о технологиях терраформинга и о том, зачем это все мужику с лесопилки.
Как вы пришли в науку и почему именно в изучение атмосферы и климата?

В 1985 году я поступил на Физтех, и мечтал заниматься космосом. На мою мечту очень сильно повлиял мой отец, он вырос в деревне в Курской области, закончил Харьковский авиационный институт. Ему посчастливилось работать в КБ В.Н. Челомея и разрабатывать знаменитую «сотку» – межконтинентальную ракету «УР 100». В каком-то смысле это моя крестная мама.
?!

Ракета была принята на вооружение 21 июля 1967 года, и день в день через 9 месяцев я появился на свет. А перед этим мой отец несколько лет пробыл на полигоне, на испытаниях.

Ну, так вот. Отец вообще очень сильно повлиял на меня – на отношение к жизни, к работе. С самого детства я твердо знал, что работа – это главное содержание жизни мужчины, а все остальное – мелочи.

Я поступил на Физтех, на кафедру космической физики, которая была на факультете проблем физики и энергетики. В 1991 году, когда я закончил институт, рухнула страна, но мне хватило запала, чтобы из науки не уйти. К тому времени у меня уже были дети, я основательно поездил за границу. Но уезжать надолго, а тем более насовсем, я не хотел: всегда был убежден, что детей надо воспитывать в России. Поэтому занимался «отхожим промыслом»: ездил на заработки, привозил деньги, на эти средства содержал семью.
Ездили по научной линии?

Да-да. Мне довелось работать в лучших коллективах мира. Например, в Лаборатории геофизической гидродинамики (GFDL) в Принстоне, которая является главной научной командой в мире по климатическим прогнозам и изучению глобального потепления.

Конечно, многое мне дала команда Института космических исследований РАН, а именно планетный отдел института и мой учитель Василий Иванович Мороз. По сути, он был неформальным научным руководителем всей советской планетной программы. Именно в его коллективе до очень высокого уровня были доведены разработки инфракрасных спектрометров –приборов, с помощью которых мы получаем наиболее подробные знания о разных планетах.

Детей у меня становилось больше, а заработки в Академии наук в то время были совсем аховые. С горя я даже подался в отряд космонавтов, но меня завернул невропатолог. Доктор внимательно посмотрела на меня с вопросом: «Сколько ты спишь в сутки?» – «Часа 3-4» – «Ты так долго не протянешь». Так дорога в космонавты была для меня закрыта. И в какой-то момент директор ИКИ РАН академик Л.М. Зеленый командировал меня в МФТИ. факультет проблем физики и энергетики, на котором я учился, оказался в трудной ситуации, и его надо было поддержать. Я стал заместителем декана – сначала по старшим курсам, потом по науке.
Из науки в администраторы?

Надо сказать, что к административной работе я был тогда совершенно неспособен, но понимал, что это своего рода срочная служба, надо выручать. Плюс в материальном плане работа давала поддержку. В результате, 10 лет я отслужил в должности замдекана. Опыт был важным: он включил и преподавание, и общение с талантливой молодежью, и вообще, обстановка на Физтехе настолько живая, что я будто снова окунулся в молодость.

В какой-то момент на Физтехе начали активно создавать научные лаборатории. Дело в том, что изначально Физтех был чисто учебной организацией. Младшие курсы получали образование в основном кампусе в Долгопрудном, а старшие уезжали на базовые предприятия и специальные знания получали уже там. Когда советская система рухнула, качество образования на «базах» стало снижаться: студенты приезжали на предприятия, видели там пустые коридоры, их мотивация падала.

Наш ректор Н.Н. Кудрявцев начал развивать на Физтехе собственные научные коллективы. Тому способствовала и политика министерства: вышло постановление о грантовой программе для поддержки лабораторий и приглашения ведущих ученых. В 2011 году мы выиграли такой грант и пригласили из США В.А. Краснопольского, к которому я пытался попасть в свое время в аспирантуру. Однако в начале 90-х он эмигрировал в США, и вернуть его мне удалось только через двадцать лет. В.А. Краснопольский возглавил лабораторию инфракрасной спектроскопии планетных атмосфер высокого разрешения, всю административную часть в которой пришлось подхватить мне.

В 2016 году меня назначили заведующим лабораторией. Лаборатория с самого начала очень тесно сотрудничала с ИКИ РАН, с зарубежными партнерами, основной фокус был на исследованиях Марса и Венеры. И была у нас идея создать спектрометр с рекордными параметрами. А поскольку ресурсы тоже были – через несколько лет мы его сделали.

Однако Физтех живет в другой парадигме, нежели Академия наук. Режим финансирования научных коллективов здесь похож на то, что за рубежом называется soft money: сколько заработали, столько можем потратить. У нас нет базового бюджетного финансирования и гарантированных окладов – все оклады мы зарабатываем себе сами.
На чем?

На науке. Поэтому наука должна быть такая, чтобы на ней можно было заработать деньги. И это нас заставило развернуться к насущным задачам. Исследовать Марс и Венеру – это здорово, но у людей есть и более земные потребности.

Такой прикладной задачей мы как раз видели исследование климата и парниковых газов. Однако на тот момент в России эта тема казалась почти табуированной. За рубежом проблемой изменения климата занимались давно и серьезно, у нас же значительная часть научного сообщества и структур, принимающих решения считала, что нас это почти не касается и на реальную экономику влияния не оказывает.

Однако буквально в последний год, когда сменилась администрация в США, когда Китай стал закручивать гайки и климатическая повестка начала лидировать в политике европейских стран – стало ясно, что России этой проблематики тоже не избежать.
Если объяснить предельно просто: почему климатический вопрос – это вызов для нас сегодня?

Во-первых, потому что Россия обладает крупнейшими в мире климатическими ресурсами, во-вторых, потому что наш экспорт построен преимущественно на углеводородах, в-третьих, наши большие отрасли – сельское хозяйство, оборонная промышленность – очень энергозатратны. В российской экономике углеродный след просто гигантский. И если оставить все как есть, не научиться грамотно продавать наши товары на международных рынках, нашей экономике придется весьма несладко.
И так же просто – какие перед нами задачи?

Прежде всего, нам нужно наращивать компетенции в климатической сфере. В этой связи все разработки, которыми мы занимаемся в Центре, оказались сейчас востребованными.

Для меня очень важным стал 2018 год, когда проректор С.Н. Гаричев поручил мне руководить крупной научно-исследовательской работой в Арктике (по поручению Президента РФ МФТИ участвовал в межведомственной программе «Арктические технологии», связанной с разработкой комплексных инженерных систем). Одной из наших задач было создание экспериментального образца комплекса ледовой разведки на базе беспилотного вертолета. Эта область была мне уже достаточно знакома, так как беспилотный вертолет функционально похож на автоматический космический аппарат, принципы и архитектура построения комплекса полезной нагрузки тоже весьма сходны. Решая эти задачи, мы собрали мощный коллектив и сейчас, используя созданный задел, идем в следующую стадию – коммерциализацию: выводим наши разработки на рынок, конкурируем с зарубежными разработчиками, взаимодействуем с промышленностью.
Что конкретно вы делаете в Центре мониторинга окружающей среды и экологии?

Расскажу только об одном аспекте. Мы, в том числе, занимаемся прецизионными измерениями концентрации и потоков парниковых газов на основе методов лазерной спектроскопии. Сам метод давно известен и имеет советские корни. Первые полупроводниковые лазеры с перестраиваемой частотой излучения были созданы в Советском Союзе в Институте общей физики АН СССР им. А.М. Прохорова. В промышленность эти технологии вошли уже в 1990-е годы в Европе, когда впервые были применены жесткие экологические стандарты. В фундаментальной науке этот метод тоже хорошо известен, но его применение требует определенных тонкостей, поэтому не так много групп сегодня им владеют. Можно сказать, это эксклюзивное знание. В России мы сейчас одни из лидеров в данном направлении.
В чем суть метода?

Полупроводниковый лазер – по сути, это микросхема. И поскольку мы умеем точно управлять частотой лазера, то можем попасть в резонансную частоту заданной молекулы. Причем если в классической лазерной спектроскопии мы направляем лазерное излучение на объект, то в разработанном нами методе гетеродинной инфракрасной спектроскопии мы смешиванием его с излучением, приходящим от удаленного объекта – например, с излучением Солнца, прошедшим через атмосферу. Анализируя зависимость поглощения от частоты, мы можем точно определить не только концентрацию тех или иных веществ, но и температуру и даже скорость ветра на различных высотах. При этом делаем это довольно дешево: благодаря развитию рынка телекоммуникаций сейчас нам доступны недорогие массовые компоненты, такие как оптические волокна, детекторы инфракрасного излучения, необходимая электроника. Таким образом на новом физическом принципе мы смогли создать приборы, которые по характеристикам превосходят все, что было ранее, и при этом стоят в десятки раз дешевле.
И как выглядит такой прибор?

Выглядит прибор как коробочка, на которой на подвижной монтировке располагается другая коробочка – она наводится на Солнце, измеряет спектр и выдает анализ состава атмосферы по всем парниковым газам.
Условно говоря, промышленнику, который хочет вписаться в законы климатической экономики, нужно купить и установить у себя на фабрике или заводе такой прибор?

Нет, ему нужна немного другая система. Ему нужен прибор, от которого оптоволокна разведены по всем подразделениям предприятия, по разным точкам. Через датчики можно контролировать весь углеродный след предприятия. Буквально на днях мы направили в Росатом проект такой системы для судна, которое будет ходить по Северному морскому пути.
Вы сказали, что это стоит дешевле аналогов…

О точных ценах я здесь говорить не могу, но для предприятия такая система будет более чем доступна. И уж точно обойдется дешевле штрафа, который ему может грозить в случае нарушений.
Обязательная установка подобных систем мониторинга – дело какого будущего?

Это дело ближайших лет. Насколько мне известно, уже сейчас в работе законопроекты, которые предписывают отдельным категориям предприятий внедрить у себя полный технологический контроль.
Как сейчас распределены силы в повестке по климатическому вопросу?

Лидеры повестки пока Соединенные Штаты Америки, которые будут стремиться сохранить глобальное лидерство. Это сложный партнер, но мы пониманием, как с ним работать. В ближайшем будущем одним из основных игроков станет Китай – и вот здесь все гораздо серьезнее: взаимодействовать с Китаем еще сложнее.

Уверен, что в рывке, который предстоит совершить России, ключевую роль придется сыграть университетам. Вся университетская и академическая система Америки и Китая заточена на то, чтобы перетягивать к себе таланты со всего мира. И мы должны в это включаться. Люди сегодня – самый дорогой товар. Я поездил по разным странам и могу сказать, что в России человек очень многое может сделать из того, что трудно делать на Западе. Не знаю, долго ли это продержится, но в целом Россия – страна очень свободная. Если у тебя есть идея, ты можешь ее реализовать. Удивительно, но со мной всегда было так.

Главный вызов России – нам нужно очень быстро догнать то, что мы десятилетиями игнорировали. Американцы вкладывали миллиарды долларов в исследование и моделирование климата, создание компетенций и технологий. У нас же долгое время климатические вопросы многие считали «мировым заговором» и «ерундой», а сейчас выяснилось, что это чистая экономика, потому что под предлогом заботы о планете нашу промышленность пытаются уничтожить. Если хотите, это климатическая война, которая ведется современными средствами. Поэтому создание собственных средств, инструментов и технологий – важнейшая задача национальной безопасности сегодня.

Климатическая повестка в чем-то похожа на права человека в конце XX века, или на марксизм столетие назад. Вы можете соглашаться или не соглашаться с этими выводами, оспаривать или принимать эти ценности, но, если вы будете повестку игнорировать, для вас это плохо закончится. Безусловно, есть масса «доброжелателей», которые вовремя используют доступные рычаги, чтобы нас просто уничтожить. Кроме того, есть и реальная климатическая проблема, которая сейчас не столь критична, но через 2–3 поколения выйдет на первый план.
Что вы имеете в виду?

Для России глобальные изменения климата в целом благоприятны, но это не значит, что Россия от них обязательно выиграет. Огромные территории к югу от наших границ становятся абсолютно непригодными для жизни – к нам хлынет огромный поток беженцев. И это в лучшем случае. Наша история уникальна: кроме наших великих предков, никто больше не смог построить современную цивилизацию в условиях Арктики, а у нас там города и гигантские промышленные объекты. И с каждым годом эта территория будет все более пригодной для жизни тех, кто привык к более теплому климату. Найдется немало охотников присвоить эту землю, и задача удержать территорию станет для страны очень острой. Поэтому изменения климата, которые в России происходят в разы быстрее, чем в других частях земного шара, – это серьезный вызов.

Однако кроме угроз и задачи выжить, есть еще и прямая задача развиваться. И я как раз считаю, что не просто сохранение и консервация климата, но и управление климатом станет глобальным бизнесом второй половины текущего столетия. Нефть и газ уйдут в ближайшие два десятилетия. Собственно, ради этого и затевается вся шумиха: нужно запретить двигатели внутреннего сгорания, отказаться от углеводородной экономики. Глобальным бизнесом станет терраформинг.
Что такое терраформинг?

Терраформирование или терраформинг – это преобразование ландшафта. Например, нужно сделать так, чтобы в городах не было ураганов. Или остановить рост пустыни, сохранив на заданной территории благоприятный климат. Вообще технологиям терраформинга тысячи лет. Например, ирригация – технология искусственного орошения почвы – стала достижением уже самых древних цивилизаций на берегах Нила и Инда.

И поскольку в нашей стране сосредоточены крупнейшие климатические ресурсы мира, нам нужно научиться ими управлять, иначе неизбежно придут другие и будут это делать вместо нас. Это вопрос выживания государства и огромная историческая ответственность. А для меня вместе с тем и большая удача, что довелось иметь к этому отношение.

Каким образом вы (научные центры и лаборатории) сотрудничаете с реальным бизнесом? Что из рассказанного выше может для себя понять наш читатель-предприниматель?

Сейчас мы, что называется, стараемся обогнать конкурентов на повороте. Мы действительно пытаемся конкурировать с ведущими мировыми игроками. В определенных довольно узких областях у нас есть наработки, опережающие мировой уровень.

И мы (Научно-технический центр мониторинга окружающей среды и экологии – Прим. ред.) уже готовы сотрудничать с промышленниками, чтобы наладить производство аппаратуры, которая на начальном этапе будет выполнять функции контроля. Если посмотреть программы развития карбоновых полигонов, то сейчас для их оснащения закупается в основном американское оборудование. Здесь мы готовы составить серьезную конкуренцию, а в будущем предложить свою аппаратуру и мировому рынку. Конечно, мы понимаем, что там нас никто не ждет. Заходить туда будет непросто, возможно, сначала под чужим флагом, но этот шаг неизбежен.

Предприниматели и промышленники могут принимать участие в создании аппаратуры, могут открывать бизнес по предоставлению услуг. Через десяток лет в сфере учета углеродных выбросов будут крутиться деньги, которые сопоставимы с тем объемом, который сейчас на рынке углеводородов. Это десятки миллиардов долларов. А кто-то из предпринимателей захочет получать такие услуги с целью защиты своих позиций на мировых рынках.

Давайте на конкретном примере поясним. Допустим, есть владелец лесопилки. Как и зачем ему придется защищать себя в условиях климатической экономики?

Хороший пример. Итак, ты взял в аренду участок леса, из добытого кругляка сделал необрезную доску, хочешь продать ее в Китай. Вот нехитрая схема. А в Китае потенциальный покупатель сидит и считает: столько-то солярки ты сжег, пока прокладывал дороги к участку, пока пилил и возил, столько-то ты сжег порубочных остатков, плюс мы тут в Китае сожжем остатки и отходы – еще столько-то выбросов будет… Извини, мужик, у тебя огромный углеродный след. Твой товар слишком дорогой для меня.

Что делать владельцу лесопилки? Снижать углеродный след и оптимизировать производство. Например, внедрить технологию, которая позволит переработать порубочные остатки в синтетический авиационный керосин (который еще долго будет нужен, так как пока нет даже намеков на более экологичную альтернативу авиационному топливу). Плюс этот способ переработки защитит природу от лесных пожаров. Кроме прямой экономической выгоды, внедрение таких технологий повлияет на воспитание экокультуры в обществе. Через массовое внедрение природоохранных технологий пожары в лесах мы в конце концов победим. Мы все помним пожары 2010 года, когда задыхались города и гибли огромные лесные массивы. Через десять лет в этом году синоптическая ситуация повторилась практически детально, но в центральной России массовых пожаров не было, так как за это время была выработана определенная культура как среди сотрудников МЧС и лесного хозяйства, так и среди обычных граждан.

Следующая мера. Мы можем поставить на делянке приборы, измерить потоки парниковых газов и сообщить лесозаготовителю: твой лес выдыхает больше углекислого газа, чем поглощает, поэтому ты должен платить углеродный налог. Оптимальное решение: снимаешь старый лес, сажаешь вместо него молодой, молодой лес начинает углерод поглощать – а ты получаешь за это дополнительные деньги.

Итого: владелец лесопилки спилил старый лес, посадил новый, продал древесину по максимальной цене, получил за нее деньги и вдобавок получил деньги за новый лес и за грамотную переработку остатков в синтетический керосин. При этом его бизнес экологичен и поддерживает отрицательный углеродный баланс.

Справка

Родин Александр Вячеславович — исполнительный директор научно-технического центра мониторинга окружающей среды и экологии Московского физико-технического института (МФТИ). Родился 21 апреля 1968 года. Кандидат физико-математических наук. Профессиональные интересы: климат Земли и других планет Солнечной системы, технологии мониторинга атмосферы, гидросферы и космического пространства, гетеродинные методы регистрации оптического излучения, численное моделирование общей циркуляции планетных атмосфер. Участник проектов «Марс Экспресс», «Венера Экспресс», «ЭкзоМарс», экспериментов на борту Международной космической станции. Руководитель группы специального назначения добровольного поисково-спасательного отряда «ЛизаАлерт». Отец шестерых детей.

Вы сказали, что пожаров в центральной России не было, потому что приняли меры. Какие? Как вообще можно решить такую серьезнейшую проблему?

Что такое подмосковный лес? Наверное, все, кто там был, помнит: он съеден короедом. Столетние елки валятся, грибники ломают ноги. Я как спасатель-доброволец знаю, что тысячи людей каждый год теряются, травмируются и даже гибнут в этих подмосковных буреломах. Люди в километре от МКАД гибнут. Почему так происходит? Дело в том, что практически весь подмосковный лес был посажен примерно сто лет назад для снабжения Москвы дровами, и сейчас мы пожинаем плоды брошенного хозяйства.

Торфяники, которые горели в 2010 году, – тоже результат хозяйства полувековой давности, тоже брошенного. Сейчас, к счастью, их догадались залить обратно водой. Брежневская программа мелиорации – это ведь тоже пример терраформирования, для своего времени прогрессивной технологии, но она была не просчитана с учетом последствий на будущее. Как только экономическая целесообразность и социальная база этой программы были утеряны, мы остались жить на брошенном хозяйстве. Если мы научимся просчитывать последствия и учитывать их в следующих экономических циклах, я надеюсь, наши внуки и правнуки уже не будут ломать ноги в еловых буреломах, а будут отдыхать в прекрасных смешанных лесах, которые и должны расти в Подмосковье.
Итак, углеродный налог – это рычаг давления на сырьевые экономики.

Абсолютно верно. Углеродный налог вводят через 3 или 4 года. Но это лишь один из инструментов, если он будет неэффективен, найдутся другие. Нам важно понять, что, если мы не будем меняться, придется играть по чужим правилам. А чтобы защищать свои национальные интересы, мы должны стать сильными. Без собственных новых технологий нам этого не сделать.
Допустим, Россия стала сильной, климатически защищенной державой. Как выглядит наша экономика, наши города, наш быт? Представим идеальную картинку.

Я вижу это так. Ландшафт страны сильно изменен: значительную часть нынешней тундры представляет собой лес, а там, где сейчас лес, появляются обширные сельхозугодья. Надеюсь, что в якутской лесотундре бродят мамонты. Это результат идущего сейчас очень интересного проекта по клонированию вымерших видов. Мегафауна очень важна для поддержания сложного экологического баланса. В средней полосе разрослись смешанные леса, дубравы – так, как это было, когда сюда пришли первые князья.

Израиль, например, приходит к нам с заказом: сделайте так, чтобы у нас шел дождь. Мы считаем, моделируем и выдаем результат – здесь вам надо столько-то и такой-то травы посадить, здесь такие-то растения, вот вам генный материал. Здесь мы пройдем беспилотником и посеем вам облака, у вас будет дождик тогда, когда захотите.

Российские климатические компании активно растут, достигают уровня международных корпораций Shell или BP. Они выполняют по всему миру заказы на хорошую погоду. Это все реально и достижимо.
А как выглядят отечественные предприятия? На них установлены какие-то обязательные приборы, датчики, системы…

Все предприятия обвешаны датчиками. Это сигнальная система, которая работает по принципу кожи: если на тело воздействовать раздражителем, мы это мгновенно чувствуем, так как мозг получает сигнал от кожных рецепторов. Контрольные системы должны быть внедрены не только в промышленность, но и в бытовую среду. Это заметно улучшит социальную обстановку. Примеры уже есть: насколько сократилось число краж и нападений, когда камеры видеонаблюдения появились во дворах, насколько меньше стало нарушений ПДД, когда камеры установили через каждый сто метров пути. Минус такой системы – придется привыкнуть к повсеместному контролю.

Следить за всем будет распределенный искусственный интеллект. Любое производство станет интеллектуальным. Даже лесопилка.
Что этот ИИ будет контролировать на лесопилке?

Система будет анализировать, что происходит и как исправить то, что нужно исправить. Сюда березку посадить, а сюда елочку. Когда их полить. Какие растения к ним подсадить. Какие деревья пора снимать.

Система просчитывает также социальные последствия. Сейчас лесопилка дает работу сотне человек, но через год она закроется: надо найти новые рабочие места для этих людей.

Мне бы очень хотелось, чтобы цифровизация и автоматизация пришли в реальный сектор экономики, а не в виртуальный. Псевдоуберизации нам не нужно. Помните, в 1990-х в депрессивных городках мужики с разбитыми жигулями могли подработать только в такси. Когда в десятых годах этим же мужикам дали приложения в смартфоне и назвали это «уберизацией», произошла подмена понятий. Приложение не дает техосмотров и медосмотров. Не дает ни одной из сторон гарантий и защиты. Мужики за бесценок возят пассажиров. Пассажиры не знают, на кого нарвутся в такси, не уверены в исправности машины. И только горстка держателей бизнеса получает баснословные барыши. Это не цифровая экономика. Регулировать экономические отношения нужно с целью глобального человеческого блага.

Насколько этичен терраформинг по отношению к планете?

Я не язычник, я христианин. Планета дана нам Богом для жизни. Безусловно, мы должны относиться к ней ответственно. Но я не знаю, что значит, быть этичным по отношению к планете. Нужно думать о том, насколько этичны наши действия по отношению к потомкам и соседям: чтобы не сделать у себя хорошо, а у соседей плохо. Конфликты здесь будут, они неизбежны, например, уже сейчас некоторые страны спорят о том, кто у кого ворует облака. Законсервировать любую ситуацию не удастся: и планета, и мы меняемся. И мы должны защищать свои национальные интересы.
Несколько рандомный вопрос. Правда ли, что самый большой углеродный след оставляет животноводство?

Нет. Когда корова ест траву, а потом отправляет эту переработанную траву в виде продуктов жизнедеятельности обратно в окружающую среду, и навоз выделяет метан, – это естественный круговорот веществ. Эти углеводороды уже были на поверхности, в атмосфере. Траву съел бы заяц – и также отправил обратно, трава бы сгнила, сгорела… В любом случае органика осталась в климатической системе и не изменила ее. Само по себе животноводство для планеты ничего не добавляет и не убавляет. Гораздо больший урон наносим мы, когда добываем углеводороды из недр и выбрасываем продукты горения в атмосферу, потому что таким способом мы нарушаем природный баланс.
И еще: вы упомянули, что являетесь спасателем. Что это за опыт?

Я являюсь спасателем-добровольцем, руковожу группой спецназначения добровольного поискового отряда организации «ЛизаАлерт».

Во время пожаров 2010 года в центральной части России я отправился под Рязань на помощь погорельцам. На месте увидел, как огонь уничтожил несколько деревень, люди гибли, теряли дома. Эти события сильно поменяли мое отношение ко многим вещам. С 2011 года я присоединился к отряду «ЛизаАлерт» и с 2013 года возглавляю здесь группу специального назначения. Мы занимаемся поисками с повышенным уровнем риска – криминальными, на техногенных объектах, в сложной природной среде. Также провожу занятия по безопасности для разных категорий поисковиков. В каком-то из интервью я уже говорил, что тогда на рязанских пожарах убедился: обычные мужики, взявшие в руки топоры и лопаты, могут очень многое. Бескорыстная помощь друг другу способна сделать то, с чем не справятся никакие технологии.

Интервью: Светлана Морозова
Фото: пресс-служба МФТИ