30 ИЮЛЯ / 2020
ПЕРСОНА

"Если наука не способна на прогноз, она никому не нужна"

Мы поговорили с российским ученым-климатологом Владимиром Викторовичем Клименко о том, как энергетика и климат влияют друг на друга, что такое "запроектная авария", сколько осадков выпадает на окраинах пустыни Сахары, и каков климатический прогноз в России на ближайшие 2000 лет.

Владимир Викторович Клименко — советский и российский ученый, доктор технических наук, профессор, член-корреспондент РАН, главный научный сотрудник, заведующий Лабораторией глобальных проблем энергетики МЭИ, историк, географ, экономист, член Международной Академии наук, Российской и Международной академии холода, член Русского географического общества, Национального географического общества США, почетный энергетик РФ, почетный работник науки и техники РФ, обладатель награды МАИК "Наука/Интерпериодика" за серию публикаций по глобальным энергетическим и экологическим проблемам, обладатель Национальной экологической премии РФ за достижения в области экологии и вклад в устойчивое развитие страны.
— Владимир Викторович, круг ваших профессиональных компетенций чрезвычайно широк. Давайте начнем с энергетики и климата. Расскажите, пожалуйста, о происхождении вашего интереса к этим темам.

— Я очень рано защитил докторскую диссертацию — в 34 года и был самым молодым доктором технических наук в Советском Союзе. Занимался вопросами теплообмена при низких температурах, теплообменом при кипении и фазовых переходах сжиженных газов — гелия, кислорода, водорода, азота и т. д. Это очень важная область человеческой деятельности, но я всегда чувствовал, что не раскрываюсь в данной сфере, мне было в ней тесно. И вот, достигнув значительного результата, я вдруг ощутил потребность сменить направление работы.

Я потратил по крайней мере два года, чтобы понять, чем я хочу заниматься в дальнейшем. Это было, как вы догадываетесь, очень непросто. И едва ли не решающим толчком, как всегда, стала случайность. В конце советской эпохи меня пригласили в Ирландию на встречу очень молодых ученых — это были учащиеся старших классов европейских школ и студенты первых курсов университетов. И вот как-то вечером после очередного напряженного дня я оказался в столовой школы в городе Корк. Напротив меня сидел человек примерно моего возраста. Мы разговорились, и я спросил, чем он занимается. Он ответил, что изучает бабочек Новой Гвинеи. Я говорю: "Отличная специальность! А давно вы этим занимаетесь?" Он отвечает: "Года три". Я уточняю: "А кем вы были раньше?" Оказалось, физиком-ядерщиком. Представляете, из ядерной физики к изучению бабочек Новой Гвинеи! Я спросил, сколько ему лет. Он ответил, что 40. А мне к тому моменту еще не было сорока, и я подумал — вот, жизнь только начинается.

До этого эпизода я много месяцев размышлял над сменой деятельности, брал лист бумаги и писал, что станет лучше в моей жизни, что станет хуже. В первом случае все понятно: новое дело — это всегда интересно, к тому же, я смогу посвятить ему всю жизнь. Но были и несомненные минусы: представляете, в 40 лет переходить в совершенно новую область, где тебя никто не знает! Я к тому моменту прошел достаточно длинный путь и знал, что для достижения настоящего признания в науке требуется лет 20.

— Похоже, эта перспектива вас все-таки не испугала...


— Было достаточно "за" и "против", и я, зажмурившись, бросился с головой в новое дело. События развивались именно так, как и ожидалось. Фамилия моя была известна, но совершенно в другой области. Вот уже больше 30 лет, как я занимаюсь проблемами энергетики и климата, причем климата даже в несколько большей степени, чем энергетики. Но тогда сплошь и рядом говорили: "А кто он такой? Он климатолог? Нет. Он географ? Нет". В общем, мне это напоминало и до сих пор напоминает ситуацию из популярного когда-то франко-итальянского фильма "Закон есть закон" со знаменитым комиком Фернанделем в главной роли. По сюжету герой является служащим пограничной охраны, по-моему, французской, но в процессе выясняется, что он итальянец. А это было задолго до возникновения шенгенской зоны, и комичность сюжета заключается в том, что французы выдворяют его в Италию, чисто физически выталкивают через границу, а итальянцы — обратно во Францию. То есть он не француз и не итальянец. В конце фильма он уходит к горизонту по меловой линии, обозначающей границу между этими государствами.

В течение многих лет я ощущал себя Фернанделем, потому что никто не принимал меня за своего. Сейчас, к счастью, ситуация изменилась. В разных странах мира меня знают как географа, экономиста, историка, причем я занимал позиции профессора по всем этим специальностям. В частности, последние 22 года я работаю в Рейнском университете (Германия, город Бонн. — Прим. ред.), который входит в первую сотню лучших мировых ВУЗов, в качестве профессора восточно-европейской истории, чем очень горжусь. У меня довольно много работ по всемирной истории, по истории России, по египтологии и даже исламоведению, есть работы по ботанике и астрофизике, но, пожалуй, наиболее захватывающими для меня были исследования по палеоклиматологии — науке о климатах давно ушедших эпох.

Я много раз благодарил Бога за то, что смог совершить этот мужественный поступок больше 30 лет назад и теперь занимаюсь только тем, что мне интересно, и тем, что у меня, кажется, получается. Кстати, интересно это не только мне. Есть международная организация, которая занимается оценкой глобальных рисков для человечества. Так вот среди огромного количества таких серьезных проблем, как миграции населения, кибертерроризм, эпидемии, первое место занимает глобальное изменение климата.

— Насколько мне известно, вы организовали и возглавили Лабораторию глобальных проблем энергетики в МЭИ. Как возникла эта научно-исследовательская структура, и какие задачи стояли перед ней изначально?

— Эта идея возникла у меня в конце 80-х годов. Тогда, если ты приходил к руководству и предлагал что-то организовать, тебе, как правило, отвечали, что нет ни денег, ни ставок. По этой причине первыми моими сотрудниками стали два моих недавних аспиранта, а на тот момент — свежеиспеченные кандидаты технических наук по теплофизике низких температур. Собственно говоря, с ними мы начали путь длиной в три десятилетия.

Удивительно, но тогда мой порыв не нашел отклика у руководства МЭИ, и я перешел в Институт проблем безопасного развития атомной энергетики, который существует до сих пор. Это знаменитый академический институт, его тогдашний директор просто меня послушал и сказал "давай!". Поскольку они только недавно открылись и набирали людей, у них были и ставки и деньги, правда, как это обычно бывает в науке, символические. И вот, собственно говоря, там наша лаборатория окончательно оформилась.

Я проработал в этом институте 8 лет, а потом меня уволили. Произошла довольно забавная штука: я написал несколько статей по истории страны, которые были опубликованы в российском высокорейтинговом академическом журнале "Общественные науки и современность". Они, в общем-то, были с интересом восприняты отечественным научным сообществом. Я получил массу предложений по продолжению этих исследований, приглашений на зарубежные профессиональные конференции, но случилось "страшное". Эти статьи были переведены и опубликованы в СМИ США, затем с английского их перевели на русский и снова обнародовали в России. Это произвело ужасное впечатление на руководство моего института и мне сказали: "Вова, ты не можешь публиковать такие вещи, работая у нас". Я ответил: "Ну, ребята, извините". И мы толпой побрели обратно в мою alma mater, в которой я до сих пор работаю.

— Чем именно вы сейчас занимаетесь в рамках лаборатории?

— Сжигание ископаемых топлив — угля, нефти и газа — это основной антропогенный фактор, влияющий на современные и в особенности будущие изменения климата, соответственно, мы по определению должны этим заниматься. Мы одними из первых попытались ответить на вопрос: действительно ли энергетика влияет на климат, и, если да, то насколько сильно? После получения утвердительного ответа нам захотелось узнать, влияет ли климат на энергетику? Оказалось, что да, причем в нашей стране это влияние особенно ярко выражено, потому что Россия — самая большая и самая холодная страна мира. Мы потребляем ежегодно 1 миллиард тонн топлива, просто нужно уметь его складывать: атомную энергетику с гидроэнергетикой, уголь с газом и т. д. Это называется "условное топливо". Итак, Россия потребляет ровно 1 миллиард тонн. Согласитесь, цифра чудовищная! Из этого миллиарда 330 миллионов идет только на отопление, только для того, чтобы выжить в этой огромной холодной стране. Соответственно, при потеплении климата на отопление уходит меньше денег. Насколько меньше? В масштабах страны это просто астрономические цифры. Если взять последнюю зиму, которая была рекордно теплой, экономия составила больше 100 миллионов тонн. Это за один только сезон.

— Сложно представить себе эти объемы.

— Да, в большинстве своем люди плохо ориентируются в тоннах, но понимают, что это очень много. Если же перевести вышеназванный объем в деньги, получится примерно 1 триллион рублей. Это стоимость одного из национальных проектов, которые мы сейчас осуществляем. Невероятные деньги! А речь идет только об одной зиме. По данному поводу написаны десятки работ, они опубликованы в отечественных и зарубежных журналах, и теперь уже это факт.

Некоторое время назад я написал книгу "Климат: непрочитанная глава истории", в которой доказано, что климат управляет миром от момента возникновения цивилизации до наших дней и будет управлять им в дальнейшем. Он влияет абсолютно на все, а изменения климата в особенности. Больше того, подчас важен не столько масштаб изменений, сколько их скорость. Когда изменения происходят быстро, они трансформируют все человеческое сообщество.

— Владимир Викторович, как изменения климата влияют на атомные, тепловые и гидравлические электростанции?

— Что происходит, например, с гидростанциями: при изменении климата меняется не только температура, но и поля осадков, интенсивность их выпадения. Где-то дождей становится больше, где-то намного больше, где-то меньше. Больше дождей — больше воды в реках, больше воды в реках — больше производительность гидростанций, причем опять-таки это скрупулезно подсчитано, с точностью до каждой крупной электростанции на всей территории страны. В России сейчас почти везде дождей выпадает больше, чем 50 лет назад. Из-за этого оказывается, что уже сейчас построенные в 50-х-60-х годах прошлого века электростанции вырабатывают на 5-6%, а местами и на 10% электроэнергии больше, чем 50 лет назад, а еще через 30 лет они будут вырабатывать еще на 5% больше. 5% — это много, потому что выработка ГЭС страны — 200 миллиардов кВт⋅ч в год, 5% — 10 миллиардов кВт⋅ч в год. Это электропотребление огромного миллионного города, навскидку — больше половины электропотребления Петербурга. Огромная цифра!

Представим себе, что снова случилась чудовищная жара, как в 2010 году. По моим прогнозам, такая жара не придет еще около 20 лет, но придет обязательно между 2038 и 2045 годами. Так что же происходит в подобной ситуации? Тепловые и атомные станции начинают как бы задыхаться: одним не хватает воздуха, другим не хватает охлаждающей воды. Что они делают? Атомная электростанция не умеет сбрасывать мощность, она может только включить-выключить реактор, значит АЭС выключает один или несколько реакторов. Что происходит с гидростанциями: им не хватает воды, воды в реках, осадков, поэтому они уменьшают мощность. Потребление электроэнергии при этом растет. В жару люди задыхаются и разом включают кондиционеры.

Какая разница между тем, что скорее всего произойдет через год-два, и тем, что было в 2010 году? В 2010 году в Москве кондиционер был в одной из семи квартир, а сейчас — в половине квартир. Таким образом, получается, что при резком подъеме температуры мощность потребления электроэнергии довольно заметно растет, а мощность, которой располагают электростанции, резко снижается. Сейчас между ними есть запас, это проектный запас, рассчитанный на средние условия. В случае возникновения экстремальных условий данные кривые пересекаются, и это катастрофа! Подобное случалось абсолютно во всех развитых странах хотя бы раз за последние 20 лет. Без электричества оставались миллионы человек в Австралии, во Франции, в США и Германии. Абсолютный рекорд был зафиксирован в Индии, в прошлом году там на несколько часов без электричества осталось 600 миллионов человек. Население Европы без стран бывшего СССР — 500 миллионов. Представляете Европу, в которой перестали работать поезда, люди стоят в метро, в лифтах?

— С трудом...

— Вот сюжет, который может произойти и обязательно произойдет в России в ближайшие два-три года. Предположительно в Южном федеральном округе, именно там бурно растет летнее энергопотребление, и именно на ЮФО по нашим расчетам придется этот климатический удар.

Если резюмировать, энергетика влияет на климат, а климат влияет на энергетику. Вот, собственно говоря, что мы такого интересного открыли за последние 30 лет. В последние 5 лет появилась новая интересная проблема. Когда мы говорим об изменениях климата, имеем в виду среднегодовые и среднемесячные температуры, но люди воспринимают изменения климата через экстремальные события. Почему у меня сейчас такой шквал интервью, потому что нынешнее очень дождливое лето — это экстремальное событие. Предыдущий абсолютный пик интереса был испепеляющим летом 2010 года, когда горели леса, а в Москве 55 дней держалась температура выше 33-35 градусов. Это была рекордная тепловая волна в истории нашей страны.

Экстремальные события таким же экстремальным образом сказываются на энергетике, потому что все в мире настроено на средние климатические значения. Чтобы построить небоскреб (указывает на одно из зданий делового центра "Москва-Сити". — Прим. ред.) или корабль, или электростанцию, нужно изучить существующие климатические нормы и опираться на них. Полагаю, что этот небоскреб не рассчитан на мороз в 50 градусов, потому что таких температур здесь не бывает. Пока.

— Когда происходит экстремальное климатическое событие, цивилизация, как правило, оказывается в ступоре.

— К чему это приводит, мы знаем: города, например, тонут в небывалых наводнениях и т.д. В Москве норма осадков — 650 мм в год, это очень мало. Я много раз за последний месяц говорил о том, что именно столько выпадает на окраинах пустыни Сахары. То есть в Москве очень сухой климат и в Петербурге тоже. Москвичам, а петербуржцам в особенности, кажется, что у них постоянно идет дождь, но в Петербурге климат тоже довольно сухой. Норма осадков не дотягивает до 1000 мм в год, а это норма Средиземноморья, для Англии, севера Германии, Нидерландов. Среднее значение по глобусу — 1025 мм в год, то есть в России либо сухой, либо очень сухой климат. Единственное исключение — черноморское побережье Кавказа. Во всех остальных местах у нас, в общем-то, сухо. И вдруг на нас выпадает двойная норма. Вот вам и проблема.

Летом 2010 года произошла самая настоящая катастрофа. В России было зафиксировано 55000 смертей, обусловленных невероятной жарой, потому что человеческий организм тоже настроен на определенный температурный режим. По вполне достоверным данным я вычислил, что в декабре 1941 года при осаде российской столицы немецко-фашистские войска ежедневно теряли людей меньше, чем Москва каждый день в первой декаде августа 2010 года. Вот такие потери случаются в результате экстремальных климатических явлений.

— А с энергетикой это как-то связано?

— Через несколько месяцев, я надеюсь, в журнале "Доклады Академии наук" выйдет статья, в которой мы рассказываем о возможном возникновении очень неприятных событий, связанных именно с экстремальной жарой. Холода в целом, конечно, хуже жары, но эпоха экстремальных холодов для России безвозвратно ушла в прошлое. Я обещаю вам, что, по крайней мере, еще 2000 лет в России не будет экстремальных холодов. Это не значит, что в Якутии не будет холодно. Я имею в виду, что сорокаградусных морозов в Москве и в Петербурге в ближайшие 2000 лет не ожидается.

Что происходит с экстремальной жарой — это тоже установленный нами факт, а главное, количественно описанный, — при повышении температуры тепловые и атомные электростанции начинают как бы задыхаться. Им не хватает дыхания, если угодно. А атомным электростанциям, к тому же, не хватает охлаждающей воды.

— Разве риск возникновения подобных ситуаций не учитывается при строительстве подобных объектов?

— И да и нет. Для атомных электростанций существует такое понятие, как запроектные аварии. Что это означает? АЭС строят в расчете, к примеру, на падение пассажирского боинга на здание электростанции. Это один из вариантов запроектной аварии. Риски, конечно же, учитывают, но ведь и в случае с Чернобылем они тоже были рассчитаны. При строительстве электростанций вероятность возникновения подобного события обозначается четырьмя девятками. Иными словами, согласно существующим вычислениям, нечто экстремальное может случиться раз в 10000 лет. А у них произошло через 20 лет. То есть проектировщики и строители, конечно, все рассчитывают, но могут и ошибиться.

Здесь есть один важный нюанс: влияние климата на атомные, тепловые и прочие электростанции обычно просчитывают отдельно, а мы попытались просчитать все это вместе. Что произойдет, если вернется жара, подобная той, которая пришла в 2010 году? А мы точно знаем, что она вернется. И я даже более или менее точно знаю когда. Ведь если наука не способна на прогноз, она никому не нужна.

Помимо того, что мы занимаемся энергетикой, мы пытаемся прогнозировать климат и делаем это с заблаговременностью на ближайший год, пять и двадцать лет, причем почти безошибочно.

— Каким именно образом? У вас есть уникальная технология?

— Ну а как же! Это комбинация нескольких методов. Один из них, безусловно, авторский, потому что в его основе лежат расчеты на глобальной климатической модели, разработанной в нашей лаборатории. Климатическая модель предсказывает, если угодно, климатический фон, средний климат на ближайшее и последующее пяти- или десятилетие. Это чем-то похоже на кардиограмму с постоянными хаотическими ритмами. Оказывается, в подобном хаосе можно найти определенные закономерности. Это второе ноу-хау. Сочетание оригинальной модели и способа нахождения какого-то порядка в этом почти абсолютном хаосе приводит к невероятным результатам.

У нас было всего три неудачных прогноза за последние двадцать лет: лето 2010 года, прошедшая зима, потому что здесь отскок от средних значений колоссальный, такое не предсказывается. И еще в 2013 году в Москве была невероятно холодная весна, когда средняя температура марта оказалась на отметке 6,9 градуса. А это, между прочим, средняя температура московского января. Вот три неудачи за 20 лет.

— Насколько мне известно, вы разработали уникальный генетический прогноз энергопотребления. Расскажите, пожалуйста, о чем идет речь?

— Иногда мы называем его генетическим, иногда историческим или историко-экстраполяционным. В 1990 году некто Даглас Норт получил Нобелевскую премию за теорию институциональных изменений. Суть ее состоит в том, что настоящее и будущее института — энергетика тоже может трактоваться как институт — заключено и практически полностью определено длительной историей существования этого института. Что я сделал: еще не читая Дагласа Норта и, кстати, за несколько лет до публикации его теории я построил долгие ряды энергопотребления в мире по разным странам, причем с самого начала возникновения современной энергетики, то есть с начала XIX века, когда еще только уголь начал потребляться в промышленных масштабах. Для этого я изучил все европейские архивы, которые были доступны в начале 90-х годов. Два года я безвылазно провел в Европе и имел доступ ко всему европейскому научному наследию.

Мы создали архивы, то есть базы данных, приглядевшись к которым, обнаружили некие тенденции и трансформировали их в формулы. На основе этих формул был построен беспрецедентный по точности прогноз развития мировой энергетики, вот уже тридцатилетний, потому что первые результаты были опубликованы в 1990 году. Я настаиваю именно на беспрецедентной точности. Подавляющее большинство исследователей считает, что предсказать на длительный срок поведение таких сложных систем, как энергетическая, невозможно.

— Владимир Викторович, вы выдающийся человек и вас наверняка окружают незаурядные люди. Расскажите, пожалуйста, о самых ярких персонажах, встретившихся на вашем профессиональном пути.

— Один из них — академик Никита Николаевич Моисеев, выдающийся советский и российский ученый, математик. Он, кстати, один из авторов первых глобальных климатических моделей, построенных в начале 80-х годов в Вычислительном центре РАН, который Никита Николаевич возглавлял. Я читал его работы с большим интересом, это был человек очень широкого кругозора. В общем, мы существовали в каких-то параллельных мирах и вдруг, как сейчас помню, это было в середине 90-х годов, мне звонит ректор МЭИ, с которым, кстати, я когда-то одновременно учился в аспирантуре, и срывающимся голосом говорит: "Вова, с тобой Моисеев хочет познакомиться!" Я говорю: "Как Моисеев?!" Оказывается, Никита Николаевич прочитал какие-то мои статьи, позвонил ректору, спросите, говорит, у Владимира Викторовича, не согласится ли он меня принять?!

— Наверное, в тот момент ваше представление о себе, как о профессионале, изменилось?

— Да, самооценка точно повысилась. Мы с Никитой Николаевичем познакомились примерно в 1995 или в 1996 году. Господь Бог отмерил ему еще 5 лет жизни, и за это время мы стали, не побоюсь этого слова, друзьями. Я бывал у него дома. Он пригласил меня в качестве главного научного докладчика на свой 80-летний юбилей, проходивший в Доме ученых в Москве, куда съехались люди со всего света. Представьте себе зал человек на 500, наверное. Я горжусь тем, что такой человек обратил на меня внимание и правильно оценил мою работу.

— Кого еще вам хотелось бы отметить?

— Безусловно, моего брата — Александра Викторовича Клименко, советского и российского ученого-теплофизика, академика РАН. Он старше меня на два года. Мы всю жизнь были вместе, и в МЭИ я пошел из-за него, чтобы продолжать играть в футбол в одной команде. Мы оба в свое время закончили знаменитую Футбольную школу молодежи в Москве, тренером у нас вначале был Константин Иванович Бесков, который позже тренировал сборную Советского Союза, а потом и московский "Спартак", то есть это был серьезный уровень.

В свое время Александр Викторович был заместителем министра науки и образования России. Он является главным научным экспертом крупнейшего в стране Научного фонда и главным редактором серьезного научного журнала "Теплоэнергетика".

— Вы довольно много времени проводили и проводите за границей. Расскажите о каком-нибудь запоминающемся знакомстве.

— Это была середина 90-х годов. Я работал в Германии и жил в гостевом доме Вестфальского университета в городе Мюнстере, земля Северный Рейн-Вестфалия. В какой-то момент там появилась барышня, моя соотечественница, ее звали Евгения Смагина. Ей тогда было примерно лет 30 с небольшим. Впоследствии выяснилось, что она занимала, впрочем, как и сейчас скромный пост старшего научного сотрудника Института востоковедения РАН в Москве. В Мюнстер она приехала для работы в манихейском семинаре. Оказывается, в Вестфальском университете постоянно работает единственный в мире манихейский семинар. Манихейство — некогда четвертая мировая религия, которая была государственной религией великого Тюркского каганата в VI-VII веках и оказала несомненное влияние на христианство. Так вот Женя была специалистом по манихеям.
Я провел тогда в Германии два года без перерывов. В Мюнстере была совершенно шикарная славянская библиотека, в которой я просто утонул: зашел туда, посмотрел на книги и решил: "Вова, сейчас или никогда!" Я погрузился в чтение мировой литературы и прочел все, что не дочитал в детстве, начиная с античных авторов и средневековых хронистов. С тех пор я не читаю книг, не считая справочников и энциклопедий.

Разумеется, тогда появилась масса неизвестных мне слов. Я выписывал их штук по десять и вечером стучался в дверь к Жене, и она с ходу меня консультировала. Неизвестно, когда Женя успела все это прочитать. Все-таки в трудах античных писателей много слов, которые современному человеку не совсем понятны, а у нее всегда находился перевод. Пару раз, слава Богу, это было один на один, я садился в лужу. Это было забавно, и я потом хохотал, а она не могла понять почему.

Как-то рассказывал Жене о своем путешествии по Ближнему Востоку, о том, как я посетил город Латакия в Сирии. Говорю: "Этот город был основан полководцем Александра Македонского и назван им в честь его матери". А она мне быстро отвечает: "Ее звали Олимпиада". В общем, строила она меня (смеется. — Прим. ред.).

— Владимир Викторович, кто из коллег, ваших сотрудников заслуживает отдельного упоминания?

— Из сотрудников было два человека, которых я бы поставил на свой уровень, но, к сожалению, оба они "сгинули", когда в стране начался капитализм. Они не выдержали этого натиска и ушли от меня и из науки вообще, о чем я до сих пор жалею. Один ушел в 1995 году — Федоров Михаил Валентинович, мой воспитанник, учился у меня в аспирантуре, защитил кандидатскую, тоже занимался теплофизикой.

У меня всего около 350 научных статей, которые я писал сам, если не от корки до корки, то в значительной мере. Михаил Валентинович был уникальным человеком, после него можно было ничего не читать и не проверять. Даже запятые не надо было расставлять, настолько все было точно и качественно сделано, причем в соответствии с нашим общим научным замыслом. У нас с ним около десятка статей на английском языке в мировых журналах высокого класса.

Другой был совершенно гениальным математиком — мой тезка, Владимир Викторович Довгалюк. Он проработал у меня всего года три, но это совершенно фантастический опыт! Молодой человек родом из Иваново, ученик известного математика академика Анатолия Фоменко, ко мне попал сразу после защиты кандидатской диссертации. Володя Довгалюк — просто выдающийся математик, специалист в области вероятности и математической статистики.

Задача научного руководителя — сформулировать задачу и поставить точные цели в первую очередь. Чтобы поставить точную персональную цель, как я уже сказал, у меня бывает уходит даже не один год. Когда ставишь более локальные цели, на это, во всяком случае у меня, уходят месяцы, в лучшем случае недели. И я все формулирую на бумаге. Когда у меня уточняют, почему я ничего не пишу в компьютере, я прошу назвать мне хотя бы один великий памятник культуры, который был написан на компьютере. На этом спор заканчивается. Так вот, я пишу на бумаге. Обычно это один или два листа, на которых изложены мои представления о том, что нужно сделать. Я предлагаю какие-то инструменты, называю базы данных, которые нужно либо использовать, либо создать и, в общем, исполнение этого задания занимает, как правило, месяц, а то и больше. С Довгалюком была такая история, я прихожу после долгих размышлений и говорю: "Володь, надо вот это сделать". Он говорит: "Хорошо". Я сижу, работаю, в пять часов захожу к своим попрощаться, выхожу, закрываю дверь и вдруг слышу: "Владимир Викторович, подождите! Я тут… " И Володя подсовывает мне бумажку с решением. Я думал, он над ним полгода будет сидеть, а он за один рабочий день сделал то, что лаборатория подчас делала годами. Володя уже 22 года у меня не работает, но лаборатория до сих пор использует многие из его наработок. Вот такого уровня был совершенно невероятный человек.

17 августа 1998 года, в день дефолта, он ушел в надежде, что в каком-то другом месте будет зарабатывать больше денег. Его жена была сильно недовольна их материальным положением, и Володя решился на переезд в Ванкувер, в Канаду. Потом проследовал еще дальше — в городок Виктория на острове в Тихом океане. Несколько лет мыл там посуду в кафе, потом стал работать в банке. А ведь был ученым невероятного класса.
Автор: Наталия Астахова
Фотографии предоставлены героем интервью

Энциклопедия промышленности России